Кадр из фильма «Мечтатели» ("The Dreamers"), 2003, режиссер Бернардо Бертолуччи (Bernardo Bertolucci)

Уже несколько недель с экранов телевизоров не сходят тревожные кадры: студенты под красными знаменами строят баррикады, президент Жак Ширак то принимает, то отменяет новый закон о трудоустройстве молодежи, улица то аплодирует, то начинает выть от ярости. Одним словом, кажется, что опять в жилах французов забурлила кровь «великих исторических свершений» и для страны настает «мгновение славы», прямо как в 1789, 1848 и 1968 годах. Правда, повод-то – всего лишь небольшое по нашим меркам ужесточение трудового кодекса, разрешающее работодателю уволить молодого специалиста в течение первых двух лет найма без объяснения причин.

«Нам бы их проблемы, с жиру бесятся, проклятущие!» – ворчит возмущенный и слегка испуганный чужой неблагонадежностью российский обыватель. В результате протестов непопулярный закон уже отменили, но причины, вызвавшие его к жизни, никуда не делись, поэтому можно предположить, что очередные кризисы, подобные возникшему из-за «контракта первого найма», станут постоянной чертой французской политики.

Начнем с того, что нынешние события во Франции часто сравнивают со студенческой «революцией» 1968 года. При этом уже самое поверхностное описание ситуации показывает всю бессмысленность этих сравнений. Тогда студенты боролись за радикальные перемены и полный слом буржуазного общественного порядка. Сегодня их цель – сохранение нынешней системы в неизменном виде. В 1968 году страна находилась на подъеме и во многом напоминала нынешнюю Россию. В то время первое поколение массового общества потребления, выросшее в условиях быстрого экономического роста, было недовольно прежде всего темпом перемен. Ему хотелось всего и сразу. Именно отсюда – стремление к быстрой трансформации буржуазного порядка в коммунистическое общество, которое рисовалось именно как общество ничем не ограниченного потребления.

Сегодня Франция, конечно, богаче, чем в 60-годы. Однако уже много лет страна находится в экономическом и социальном кризисе, выхода из которого не видно. Экономика растет медленно, а социальные и демографические проблемы становятся все острее. Французы привыкли воспринимать безбедную жизнь, с работой или без, как гарантию. Трудовое законодательство связывает работодателя по рукам и ногам, не оставляя ему почти никаких шансов избавиться без серьезных потерь от ленивого или бесполезного сотрудника. Следовательно, предприниматели почти не создают рабочих мест, и безработица во Франции – одна из самых высоких в Европе. Однако для многих французов «жизнь на пособие» – вполне приемлемая альтернатива трудному поиску работы. «Социальное государство» дает возможность относительно безбедно существовать миллионам безработных. Правда, плохо приходится самому государству, вынужденному содержать растущую армию иждивенцев.

Здесь кто-то может вспомнить советские времена, но сегодняшняя Россия в этом смысле совсем не похожа на Францию. Принятое у нас в начале 21-го века трудовое законодательство довольно либерально и защищает, скорее, работодателя, чем работника. Кроме того, «серые» зарплаты и не всегда формализованные трудовые отношения позволяют нанимателю практически без проблем избавиться от любого сотрудника.

Для французских предпринимателей такой порядок вещей – практически недостижимая мечта. Итак, несколько месяцев назад правительство страны предложило чуть-чуть либерализовать трудовое законодательство, позволив работодателю уволить молодого специалиста без объяснения причин в течение двух лет. Сторонники нового закона утверждали, что его введение способно снизить безработицу, особенно сильную среди молодежи. Однако обмануть французского обывателя не удалось: против правительственного плана единым фронтом выступили как молодые сотрудники, так и работники с солидным стажем, которых закон формально не затрагивает. Все поняли, что это только первый шаг, и в случае его успеха за ним наверняка последуют и отмена принятой во Франции 35-часовой рабочей недели (для сравнения: в России 40-часовая рабочая неделя – 5 дней по 8 часов), и ужесточение политики в отношении безработных, и реформа пенсионной системы, и многое другое. Суть всех этих процессов в том, что французское правительство сегодня пытается постепенно демонтировать основные «несущие конструкции» welfare state, государства всеобщего благосостояния, и заменить их суровой дисциплиной нерегулируемого свободного рынка.

Надо сказать, что в условиях социального государства французы живут уже не первый десяток лет, и в атмосфере бюрократических гарантий сформировался совершенно особый тип отношений работника с работодателем, при котором работа имеет характер несерьезной и не слишком обязательной игры. Однажды я уже назвал господствующий при этой системе тип сотрудника «офисным хомячком».

В сущности, французов можно понять: им есть, что терять, и они вовсе не хотят «вкалывать» по гроб жизни, как их восточноевропейские или американские собратья, только ради повышения конкурентоспособности национальной экономики. При этом не стоит полагаться на «травоядность» хомячков – у них есть что противопоставить действиям правительства. В последнее время наблюдается довольно опасная смычка между белой молодежью и иммигрантами, теми самыми, которые громили французские города еще несколько месяцев назад. Сегодня парижская улица представляет собой чрезвычайно взрывоопасную смесь, и если сами французы после 1968 года утратили пассионарность, то этот недостаток с лихвой восполнят арабские и негритянские товарищи, осевшие по окраинам Парижа.

Оба участника конфликта – и правительство, и привыкшее жить в обстановке социальных гарантий общество – понимают, что ставки высоки: речь идет о сформировавшемся за несколько поколений жизненном стиле, привычке к «жизни безбедной и безопасной». Однако у нашего читателя может возникнуть вопрос: зачем вообще демонтировать общественную систему, на которую у нас в течение десятилетий было принято смотреть как на воплощение земного рая? Действительно, разве советский человек уже с 60-х годов втайне не подозревал, что мечты основоположников коммунизма сбылись в так называемом шведском социализме, совместившем социальные гарантии с потребительским изобилием?

Капитализм с социалистическим лицом

Кадр из фильма «Мечтатели» ("The Dreamers"), 2003, режиссер Бернардо Бертолуччи (Bernardo Bertolucci)

Государство всеобщего благосостояния идеологически – это продукт европейского социального реформизма. Еще в начале 20-го века в мировом социалистическом движении наметились две борющиеся друг с другом партии: большевизм и социал-реформизм. Первый породил советскую систему, а идеи социал-реформистов легли в основу welfare state. В качестве «крестных отцов» социального государства можно упомянуть еще и экономиста Кейнса, а также, как ни странно, фашистских вождей Гитлера и Муссолини. Так или иначе, после Второй мировой войны европейская элита пришла к идее «социально-потребительского консенсуса», предполагающей мир между классами и растущие социальные гарантии для бедных. Новая общественная система должна была предотвратить социалистическую революцию русского образца и обеспечить ускоренное развитие экономики. Необходимо было создать усредненный класс потребителей и стимулировать его потребительскую активность при помощи государственной поддержки. Дело создания государства всеобщего благосостояния было поручено социалистическим и лейбористским партиям, пришедшим к власти почти во всех европейских странах после Второй мировой войны. Итак, welfare state – это:

• Высокий уровень социальной защиты (гарантированные пенсии, медстраховки, пособия по безработице).
• Высокий уровень государственного вмешательства в экономику.
• Трудовое законодательство связывает работодателя по рукам и ногам (как иногда иронизируют, эйчар западноевропейской компании похож на сапера, он ошибается только один раз: принятого на работу сотрудника уволить затем невозможно).
• Очень велика роль профсоюзов. Во Франции они активно сопротивляются любым попыткам либеральных реформ, а в Германии еще и напрямую участвуют в управлении предприятиями. В соответствии с доктриной Mitbestimmung половина голосов в советах директоров предприятий принадлежит сотрудникам и, в частности, их профсоюзным лидерам.
• Противоречивая иммиграционная политика. С одной стороны, государство стремится закрыть двери для иммигрантов, желающих воспользоваться социальными гарантиями welfare state (чем больше жадных рук и ртов тянутся к общественному пирогу, тем  труднее выдать каждому из «старых граждан» тот гарантированный кусок, к которому они уже привыкли). С другой стороны, граждане все активнее не хотят или не могут работать (все больше становится пенсионеров и безработных, и причиной здесь служит как объективное старение населения, так и простое нежелание трудиться, раз уж определенный уровень жизни все равно гарантирован). Поэтому необходимо привлекать все больше иммигрантов из-за рубежа, но возникает опасность, что и они пополнят число иждивенцев. Это и происходит сейчас: поработав несколько лет в качестве гастарбайтеров, алжирцы и турки почему-то не стремятся работать на немецких бюргеров или французских буржуа, а при первой же возможности садятся на пособие.

Как видно, государство всеобщего благосостояния – это внутренне противоречивая и нестабильная конструкция. Главный его недостаток  – экономическая неэффективность. Такая структура могла существовать, пока существовали замкнутые национальные рынки труда. Однако с развитием рыночной глобализации предпринимателям из «социальных государств» становится все сложнее производить товары и нанимать сотрудников. Экономики этих стран, навешивающие на предприятия огромное бремя социальных выплат и обязательств, принципиально неконкурентоспособны по сравнению с так называемыми «развивающимися рынками», где и сотрудники не избалованы, и налогов меньше. В результате, большое число компаний «аутсорсят» бизнес-процессы в страны Восточной Европы или Азии. Все вышесказанное делает отказ от модели «социального государства» совершенно неизбежным.

В Англии и США это хорошо поняли еще в 80-е годы, и реформы Рейгана и Тэтчер фактически осуществили слом местных версий welfare state в этих странах. В Англии Тэтчер железной рукой покончила с чрезмерными социальными гарантиями, безжалостно ликвидировав целые отрасли экономики и оставив без работы десятки тысяч людей. Сегодня английское трудовое законодательство настолько либерально, что не предусматривает даже восьмичасового рабочего дня. Однако во Франции и Германии все попытки реформ встретили такое сопротивление населения, что дальше разговоров дело не пошло.

Что в итоге? Сегодня еще одна инициатива хоть немножко реформировать welfare state во Франции провалилась. Следующие попытки неизбежны, как неизбежно и то, что будут стагнировать европейская экономика, ухудшаться демографическая ситуация и обостряться отношения коренного населения с иммигрантами. В последнее время среди европейской либеральной элиты распространяется культ Пиночета. Мол, именно просвещенный диктатор на белом коне способен разрубить узел проблем, оставленных государством всеобщего благосостояния, которое и сохранить нельзя, и демонтировать невозможно. Дело в том, что оно просто уничтожает всякого, кто пытается  посягнуть на его основания. Теперь ставленник Ширака, французский премьер Виллепен, кажется, утратил надежду занять президентское кресло. Посмотрим, будет ли удачливей основной фаворит будущих выборов, министр внутренних дел, Саркози. У него наполеоновские замашки, и, возможно, в отстаивании своих целей он будет гораздо жестче предыдущих президентов и премьеров. Только вот в какие цвета окрасится тогда парижская улица?